bookmatejournal

Category:

«Если ты жив — уже хорошо, а если еще и здоров — устрой себе праздник». Эдуард Лимонов и его самурай

Год, как не стало Эдуарда Лимонова. О «самом европейском русском писателе», его необычных отношениях со смертью, о жизни «с гавканием и удовольствием», о счастье и о поэзии рассказывает участник группы «Макулатура» Константин Сперанский.

Эдуард Лимонов на пляже в Валенсии, 2019. Фото: Alberto Di Lolli / elmundo.es
Эдуард Лимонов на пляже в Валенсии, 2019. Фото: Alberto Di Lolli / elmundo.es

Зачарованный смертью 

Последняя книга Эдуарда Лимонова — про детство, годы в Париже и Нью-Йорке, поездки в Италию, Францию, Испанию, Монголию и Абхазию. Эдуард Лимонов «Старик путешествует»
Последняя книга Эдуарда Лимонова — про детство, годы в Париже и Нью-Йорке, поездки в Италию, Францию, Испанию, Монголию и Абхазию. Эдуард Лимонов «Старик путешествует»

Лимонова сложно представить длящимся в современном веке, ускоренном как центрифуга, с его калейдоскопическим разнообразием разных штучек-дрючек, которыми напуганный человек отмахивается от смерти. Излюбленный лимоновский образ — Эжен де Растиньяк из «Отца Горио» Бальзака, говорящий раскинувшемуся у его ног Парижу: «А теперь — кто победит: я или ты!» (Фраза «À nous deux, maintenant!» — первое, что выучил Лимонов, когда в 1980 году приехал завоевывать столицу Франции). Растиньяк впечатлял, пока вызов был сосредоточен во чреве большого города, а теперь — растворен в тоннах информации. И все же этот информационный шум не справился с Лимоновым, не заставил его ютиться в роли человека с бейджиком «писатель», «политик», «публицист».

От смерти Лимонов не убегал, он призывал ее и медитировал над ней. Существует много сценариев, которые он для себя рассматривал, и теперь их, оставшихся нереализованными, ставят ему в упрек. Обещал умереть молодым, обещал умереть на войне от пули… А потом еще умереть после 90 обещал!

Аудиоверсия книги. Эдуард Лимонов «Старик путешествует»
Аудиоверсия книги. Эдуард Лимонов «Старик путешествует»

«Ну, я болен и ищу мою, свою, его, героя, смерть. Достойную меня», — пишет он в своей последней книге «Старик путешествует». В старости смерть подвергает человека своим нападкам, она «кусает, душит, сдавливает своими клыками, порой отступает, затем опять наваливается».

Банализировать смерть, подчинить себя ей — правила, которые Лимонов усердно усваивает из «Хагакурэ» японского самурая Цунэтомо Ямамото. Он обильно цитирует фрагменты из этого трактата во многих своих текстах, в программном эссе «Героическое отношение к жизни» из «Убийства часового»:

«Для того чтобы быть превосходным самураем, необходимо приготавливать себя к смерти утром и вечером изо дня в день. Если изо дня в день самурай репетирует смерть мысленно, когда время придет, он будет способен умереть спокойно».

Смерть у Лимонова лишена мелодраматичности. В свой последний день рождения Лимонов сделал несколько глотков пива, а в свой последний Новый год наряжал елку. Когда почуял смерть в опасной близости, собирался поехать в Индию, чтобы там быть сожженным в ритуальном костре, как древний джайн, и тем самым в последний раз разыграть общество и, может быть, обмануть собственную смерть.

«Признаюсь, что не испытываю особенных эмоций при виде мертвых. В лице мертвых мы всегда жалеем себя, оплакиваем куски своей жизни и боимся прямо направленного на нас жестокого взгляда рожденной вместе с нами нашей Смерти».

Тема смерти все настойчивее проявляется у Лимонова к зрелому периоду его творчества, особенно в «харьковской трилогии» («У нас была великая эпоха», «Подросток Савенко» и «Молодой негодяй»). Неудивительно: в рабочем поселке советского города послевоенного времени каждый был осенен близостью смерти. В харьковских текстах появляется имя Юкио Мисимы, указывает филолог Александр Чанцев в эссе «Эстетический фашизм». «Мужчина терпит и молчит. Если бы Эди-бэби был знаком с японским кодексом бусидо или с учением стоиков, читал бы Марка Аврелия или Юкио Мишиму, он бы знал, что салтовский кодекс недалеко ушел от названных кодексов» — это из «Подростка Савенко».

Напутствие молодым воинам от великого самурая. Цунэтомо Ямамото «Хагакурэ. Сокрытое в листве»
Напутствие молодым воинам от великого самурая. Цунэтомо Ямамото «Хагакурэ. Сокрытое в листве»

Псевдоним Мисима расшифровывается как «зачарованный смертью дьявол». Глава милитаристской организации «Общество щита», желавшей возврата имперской славы и былых традиций Японии, Мисима заведомо знал, что его игра проиграна. Он первый политик в истории так называемого искусства возможного, который поставил своей политической целью смерть. И добился ее 25 ноября 1975 года, совершив сэппуку — самурайское самоубийство — на балконе штаба японской армии, после того как служивые не вняли его призывам к восстанию.

Вероятно, дисциплинированности и деловой практичности Лимонов обучился во многом благодаря «Хагакурэ» и комментариям Мисимы к этому трактату. Бытовой аскетизм тоже роднит двух писателей — человек, поглощенный одной идеей, не может при этом быть мелким буржуа. Только у Мисимы идея называлась «смерть», у Лимонова — «Лимонов».

«Смахнул викторианскую пыль с русской литературы»

Лимонов был человеком превосходного стиля. Он умел отлично выглядеть и обладал вкусом к жизни. В повести «У нас была великая эпоха» он восторгается униформой своего отца-чекиста: шинель, портупея, солдатские галифе и особенно сапоги. «Навсегда врастет в него убежденность, что мужчина без голенищ, без сапог — полумужчина. Что только с сапогами полное величие мужчины сияет всей окружающей гражданской братии», — будет вспоминать Лимонов. Потом и сам справит себе сапоги, в которых прошагает по Нью-Йорку и Парижу.

Под лимоновским цепким и строгим глазом никто не чувствовал себя удобно — всегда был риск оказаться в каком-то из его текстов в качестве нелепого персонажа. Лимонов никому не давал пощады, особенно если внешний облик человека выдавал какую-то характерность. «„У вась очень хорошьё“, — сказала она, снимая шерстистое пальто и любопытно оглядывая помещение. Под пальто на ней был неопределенного цвета балахон в татуировке мелких цветочков, из тех, что носят обыкновенно консьержки» — это из рассказа «Великая мать любви», написанного в 1980-е. Рассказ смелый, вдохновляющий и откровенный, сдержаннее и ярче, чем парижские тексты Генри Миллера. Пока советские коллеги переживали кризис после крушения шестидесятнического оптимизма, герой Лимонова в своей тесной парижской конуре читал графа Лотреамона, делал салат из найденных на помойке картофеля, яблока и лимона, курил марихуану и занимался сексом.

В 1979 году во Франции впервые вышел роман «Это я — Эдичка» — и сразу по-французски, под заглавием «Русский поэт предпочитает больших негров». Лимонов тут же стал самым европейским из тогда живших русских писателей. Реакция критики была такой: «Наконец у них появился нормальный писатель». Он потом часто будет вспоминать этот комплимент: «Смахнул викторианскую пыль с русской литературы».

Лимонов в 1987 году в Париже. Фото: rbth.com
Лимонов в 1987 году в Париже. Фото: rbth.com

И во Франции, и в поздние годы Лимонов жил очень скромно, а демократичность в нем странным образом сочеталась с аристократизмом. Он считал нужным разбираться в вине «чтобы пить лучшее из возможного» и никогда не отказывался от устриц. «Право на устрицы» — так называется одно из его эссе. «Так вот: устрицы. Я очень, очень люблю этих мокрых живых, приглушенных льдом моллюсков. О, о-о-о!» — восклицал не так давно вышедший из тюрьмы писатель.

Угрюмый темперамент русского народа он объяснял пристрастием к водке и тем, что виноградную лозу в Россию завезли сравнительно поздно. В этом он подобен писателю Эрнсту Юнгеру, который тоже предпочитал вино всему прочему алкоголю и критиковал немецких соотечественников за любовь к пиву: «Солдат, выпивающий пол-литра пива перед атакой, мог бы считаться курьезом».

Вино неизменно сопровождало писателя в жизни, оно было его безусловным атрибутом, как гантели и перекладина. Карикатурному образу физкультурника-зожника Лимонов противопоставлял джентльменский стиль: крепость кулака и страсть к хорошей выпивке. Давний друг писателя Даниил Дубшин писал в своих воспоминаниях: «За всю жизнь я не встречал человека, который наливал бы вино — на уровне жеста и пластики — более элегантно, чем это делал Лимонов».

Товарищами Лимонова в его бурной жизни были бродяги и бандиты, а еще графья и контессы. Между ними не было особой дистанции. В эссе о философе Юлиусе Эволе из книги «Священные монстры» Лимонов описывает, как вел себя за столом принц Сикст-Анри де Бурбон-Пармский:

«Он не церемонился, пожирал хлеб, ломая его, крошил, густо мазал маслом, пил вино с гавканием и удовольствием. Это буржуа всегда чопорно испуган. Только рабочие и аристократы ведут себя в жизни естественно».
Взгляд Лимонова на признанных гениев – писателей, художников, музыкантов и политиков. Эдуард Лимонов «Священные монстры»
Взгляд Лимонова на признанных гениев – писателей, художников, музыкантов и политиков. Эдуард Лимонов «Священные монстры»

Сам Лимонов почти так же и жил, «с гавканьем и удовольствием»; его жизненная философия — это странная смесь стоицизма и эпикурейства. Некоторые его поздние стихи равно замешаны на гротескном жизнелюбии и нарциссизме: «Я сразу Ромул, вместе Рем, но я прекрасен тем», «Да здравствует святой разврат! И пьяный город Виноград» или «Если ты джентльмен, то уж ты джентльмен».

Такому диковинному существу, очевидно, страшно было сталкиваться с повседневным бытом граждан РФ. В книге «Другая Россия» Лимонов описывает свой опыт телефонных разговоров с соотечественниками:

«Когда мне случается вот таким образом услышать чужой мир, проникнуть в чужое, донельзя тоскливое, боязливое существование, то я долго потом ругаюсь матом. Я временами жил так плохо, что самому бедному пенсионеру России и в ужасном сне не приснится, но я никогда не звучал так подавленно. Встряхнитесь, мать вашу так, хочется сказать им. Если ты жив — уже хорошо, уже причина радоваться. А если еще и здоров — устрой себе праздник».

Постный перловый суп

Лимонов о себе говорил: «Я демократ, но ни в коем случае не либерал». Действительно, демократизма ему было не занимать: его ценили и коллеги-писатели, и уличные панки, и богема, и силовики. Оперативник Эдуард Вадимович, один из тех, кто задерживал Лимонова и нацболов на Алтае по подозрению в терроризме, был поклонником писателя. «„Сегодня счастливейший день моей жизни, — сказал мне в самолете Эдуард Вадимович, — я Вас арестовал!“ Апофеоз жизни — арестовать любимого писателя!» — рассказывал Лимонов в книге «В плену у мертвецов».

Из-за этой близости к народу Лимонову прощали всё, даже самую ядовитую критику. Никто другой не позволял себе признаваться в ненависти к основам современного российского уклада: турецким коврам, пыльным пледам, пузырящимся кальсонам, горбатым холодильникам и унылому пластиковому ремонту. Российская семья — «монстр с заплаканными глазами», который из поколения в поколение воспроизводит типаж согбенной старухи в платочке. Школьные учителя не учат, а подавляют. Такому обществу Лимонов прописывает лечение: «В России нужно все менять: походку, осанку, да, и выражение лиц».

Лимонов в Париже. Фото: bbc.co.uk
Лимонов в Париже. Фото: bbc.co.uk

У Лимонова не было ни цеховой, ни видовой солидарности, он не был гуманистом и ценил только породу. В эмигрантский период он первым делом принялся нападать на тех, от кого обычно неокрепшие ждут поддержки, — на других русских эмигрантов.

«Русская газета пахнет могилой и старческой мочой. Все убого и жалко — старомодно, от объявлений до статей и стихов. Даже рецепт тети Моти — что бы вы думали? Ну конечно, „Постный перловый суп“. Что может быть гаже и беднее! Не гусь, не утка, не просто здоровый кусок мяса, а постный перловый суп. Вот какие мы убогонькие, серенькие, замученные жизнью».

Лимонов чувствовал: по такому рецепту тети Моти живет и будет жить не только эмигрант, но и простой советский человек. Милости к такой породе людей у него не было — к ней он с удовольствием относил и кабинетных писателей. «Писатель — жалкая фигура. Что может быть архаичнее и тупее, чем сидеть и лепить из слов обывателя Иванова и давать ему в подруги Петрову… Безусловно, вершиной всех достижений человека в описательной (то ли словом, то ли визуально) деятельности является прямой эфир — документальное прямое телевидение». Оформившийся сейчас жанр автофикшн (а Лимонов в нем работал с самого старта карьеры) — это и есть то самое «документальное телевидение».

«Я никогда не пропускал чудесного»

Тюремный период начала 2000-х оказался самым плодотворным и ключевым для Лимонова как автора и как человека. Сначала это был изолятор Лефортово, где Лимонов написал семь книг, потом тюрьма и колония в Саратовской области.

«Только тюрьма сумела согнуть меня в мужчину. Из тюрьмы я вышел в 2003 году не только седым, с опавшими щеками, уже никаким не baby-face, но и готовым, наконец, вышел продуктом — мужчиной».

Но мог и не выйти: по совокупности обвинений Лимонову светило до 20 лет лишения свободы, его подозревали в терроризме, незаконном хранении оружия, создании экстремистского сообщества. И стальному тюремному коридору, уходящему в бесконечность, он противопоставил «Книгу воды» — одно из своих самых поэтичных произведений. В романе перечислены все водоемы, моря, реки, озера и даже фонтаны, встречавшиеся на пути Лимонова. Тщательно расчерчена карта его личной утопии, в которой все люди должны быть дерзкими и счастливыми, где пули свистят в банановых рощах, а твердь подпирают ***** [ветреная женщина] и солдат.

В «Книге воды» очень часто встречается слово «счастье» и его производные: «счастливые дни», «счастливые годы», «я был счастлив». В этих страницах сокрыта и одна из его главных жизненных установок: «Все люди, живя, ждут чуда, что с ними что-нибудь случится чудесное. Кое с кем оно и может случиться, но они отпрянут и испугаются чудесного. Что до меня, то я никогда не пропускал чудесного». Это уже совершенно русская черта — и хотя «русские привычки не приносят счастья», зато они навсегда обручены с чудесным. 

В «Книге воды» очень часто встречается слово «счастье» и его производные: «счастливые дни», «счастливые годы», «я был счастлив». В этих страницах сокрыта и одна из его главных жизненных установок: «Все люди, живя, ждут чуда, что с ними что-нибудь случится чудесное. Кое с кем оно и может случиться, но они отпрянут и испугаются чудесного. Что до меня, то я никогда не пропускал чудесного». Это уже совершенно русская черта — и хотя «русские привычки не приносят счастья», зато они навсегда обручены с чудесным. 

О писателе-супермене — в продолжении материала на Bookmate Journal

Книги Эдуарда Лимонова читайте на полке «Это он, Эдичка» на Букмейте

Эдуард Лимонов с Натальей Медведевой, Ярославом Могутиным и Марком Коэном, главным редактором L’Idiot International, Париж, 1992
Эдуард Лимонов с Натальей Медведевой, Ярославом Могутиным и Марком Коэном, главным редактором L’Idiot International, Париж, 1992

Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →